Но слов таких не было.

- Вы курите еще, Александр Степанович?

- Нет.

- Бросили?

- Это меня бросили. Курить-то нечего.

- А я, представьте, сам бросил.

- Жаль.

- Напротив.

Мягкий сверток лег в ладонь Грина, горячая рука сомкнула его пальцы.

- Потом... потом посмотрите. Пойду. Простите, замерз, нездоров. Пишите? Напрасно. Обязательно надо писать. Ну, бог даст, еще свидимся...

"Писать?"-Грин тяжело закашлялся. Машинально развернул сверток: махорка. Подарку не было цены.

Прохожие, занятые собственными делами, не очень-то интересовались худым сутулым человеком, по щекам которого бежали слезы.

Шарик мягко, но настойчиво тянул его за палец.

Мир повеселел, пропущенный сквозь сизый фильтр табачного дыма. Как со старинной монеты, с него сползала окалина, обнажая звонкую рыжую медь. Город жил. В нем были звуки и краски. Город двигался, работал, плакал и пел. В этом было главное.

У дорожной канавы, каких много в городе, сидела на корточках девочка. Лет одиннадцати, не больше. Грин заметил ее в тот момент, когда, разжав пальцы, она бережно опустила в воду деревянную лодочку с белым лоскутом паруса на мачте.

Покачавшись на игрушечных волнах, лодка медленно двинулась вдоль канавы. Не отрывая глаз, забыв обо всем, вслед за ней шла девочка.

Грин остановился. Неожиданно, не зная зачем, он посмотрел на девочку тем долгим, упорным, ищущим взглядом, который прежде заставлял людей оборачиваться.

Девочка обернулась. Секунду она смотрела недоумевая: вокруг ничего не было. Потом увидела шарик.

- Шарик! - девочка потянулась к нему и, застыдившись, опустила голову: заметила Грина.

Маленькая, в тощем, аккуратно заштопанном пальто, в длинном шерстяном платке, концы которого смешными косичками торчали на спине, она смотрела на незнакомого человека по-взрослому серьезно.