Днем, после разговора со Стасом, я сам сбегал в отделение, и у меня заявление таки приняли, обещали связаться с питерскими коллегами, но я вполне себе представлял, как это будет происходить и чем закончится — надежнее было отправиться в Питер самому, о чем я сказал тете Жене, и она сразу принялась собираться, я и отговаривать не стал — бесполезно. Не объяснишь же ей, что в поисках она будет только обузой.

Мы стояли с тетей Женей в коридоре у окна, и я расспрашивал ее о том, какие мысли могли появиться в голове Николая Геннадиевича.

О своем Коленьке тетя Женя могла говорить часами и раньше, а теперь только о нем и говорила, я слушал молча и среди слов пытался обнаружить какие-нибудь намеки, что-то такое, что помогло бы понять поступок Николая Геннадиевича. У меня не было теперь сомнений в том, что ничего страшного с ним не случилось, никто его, естественно, не похитил, он сам все спланировал, сам решил и сам сделал. Я в этом удостоверился еще дома — задал тете Жене прямой вопрос и получил прямой ответ.

— Тетя Женя, — спросил я, — почему все-таки никто из членов экспедиции не заехал за Николаем Геннадиевичем? Ведь они знали, что он, мягко говоря, не в лучшей спортивной форме. Что им стоило…

— Господи, Юра, Коновалов даже настаивал на этом! — воскликнула тетя Женя. — В аэропорт с утра поехал институтский микроавтобус с оборудованием. Миша два дня перед тем уговаривал Колю поехать с ними — заедем, мол, и все будет в порядке. А Коля уперся. Ты же его знаешь — если он чего решит…

— То выпью обязательно, — пробормотал я.