Если за дело взялся Мирон, то при его энергии наверняка все питерские астрофизики уже были опрошены с пристрастием, и если бы кто-то… А Немиров, понятно, не только в больницах шуровал, но и морги не обошел вниманием. Значит… Зачем мы едем в Питер, что мы там сможем сделать такого, что уже не было сделано?

Странная картинка мне представилась вдруг: сходим мы с поезда, а на перроне стоит, прислонившись к столбу, Николай Геннадиевич со своим рюкзаком, смотрит на нас и спрашивает задумчиво: "Это что за остановка, Бологое иль Поповка?"

Если у него отшибло память? Могло случиться? Могло. Запросто.

Правда, тогда его все же перехватили бы в "Пулково".

— Нас в Питере встретит Костя Крымов, — сказала тетя Женя. — Это завлаб по внегалактической астрономии, старый наш знакомый. Мирон ему передал…

— Вот и хорошо, — сказал я. — Пока мы едем, Николай Геннадиевич сам объявится.

— И пусть объяснит, что за секретность, — сказала тетя Женя, и по ее тону легко было понять, что сумеречное беспокойство о муже начинает уступать место столь же сумеречной и не оправданной ревности — мысль о любовнице, похоже, пришла, наконец, и ей в голову.

— Раньше, — продолжала она, — он так не поступил бы. Позвонил бы или записку оставил. А после того случая… У него бывают провалы в памяти, он никогда в этом не признавался, но я-то вижу. Забывает. Правда… Почему он выключил телефон?

Путный ответ ей в голову не приходил, она молча водила пальцем по скатерти, рисуя, по-моему, график какой-то сложной функции. Может, это была функция их отношений: по горизонтали ее постоянная любовь к Коле, а по вертикали взлеты и падения, взлеты и падения…