И как пришло забытье.

Он потряс головой, отгоняя воспоминания, коснулся пальцами страшного шрама на шее.

Солнце уже зашло. Но это его вовсе не беспокоило – дорогу домой он мог найти и в полной темноте. Сейчас между ним и окраиной деревни, где находился его дом, оставалось лишь пшеничное поле. Он шел по его кромке, ноги несли все быстрее – он уже видел теплящиеся в ночи огоньки окон. И ближе всех – родное окно, окошко их дома, стоящего на отшибе. Что-то сейчас делает мама?

Он машинально сорвал незрелый колос, растер в ладонях, забросил в рот молодые зерна.

Вот он и дома…

Перемахнул через невысокую ограду, ветром пронесся между грядок, распахнул никогда не запиравшуюся внешнюю дверь, двумя шагами пересек сени… и остановился. Из-за двери доносилось металлическое постукивание, скрип песка, иногда плескалась вода – похоже, мама чистила чугунок. Он поправил воротничок, натянул сапоги, пригладил волосы и только потом осторожно постучался.

В комнате сразу стало тихо. Потом послышались торопливые шаги.

– Кто там?

Он сглотнул горячий шершавый комок. В горле мгновенно пересохло, словно туда сыпанули сухой дорожной пыли.

– Мама… это я…

Голос был хриплым, чужим.

За дверью послышался придушенный вскрик – так бывает, когда человек прикрывает себе рот ладонью, испугавшись чего-то.

– Мама… открой, это я!

Шорох – словно она оседает на пол.

– Мама? Это я, твой сын!

Короткое позвякивание – она берется за щеколду, и вдруг отдергивает пальцы, словно обжегшись.

– Сын? – слышится из-за двери. – Мой сын погиб…

– Нет, мама, я не умер! – хрипит он, превозмогая боль в горле. – Я живой, я вернулся…

– Похоронка пришла месяц назад, почтальон прочитала – сказала, сын погиб смертью храбрых…

– Да нет же! – вскрикивает он, и закашливается – в едва зажившем горле дерет, словно наждаком. – Это ошибка, ошибка, мама! Я твой сын, я вернулся! Открой же!