- Значит, мы... я...

Саша осекся. Похоже, до него только теперь дошло, кого в первую очередь заподозрят в мистификации. Онемев, он смотрел на Апекова, смотрел так, словно ему ни за что ни про что дали оплеуху, на которую и ответить нельзя, потому что обидчик, выходит, по всем статьям прав и к тому же бестелесен, как всякое людское мнение.

Но тягостное оцепенение длилось недолго. Саша подобрался, его глаза обрели сухой жесткий блеск.

- Ясно, - сказал он беззвучно. - Ясно. Побоку, значит...

Апеков отвел взгляд.

Оба посмотрели туда, где на темном камне алели размашистые символы иного века, которые так странно и чуждо - или, наоборот, трагично? соседствовали с отпечатком беспалой руки, бегущими антилопами, летящей стрелой. Чья это была рука? Почему так торопливо нанесены знаки формулы? Чего боялся пишущий? Вернулся ли он в свой век, сгинул в палеолите или он ни здесь, ни там? Что открыла людям победа над временем, какое страшное пронзительное видение дала, какую безмерную и тягчайшую власть? Безнадежно спрашивать, безнадежно отвечать, человек знает только то, что знает его время, а чего люди этого времени не знают, чего они не готовы принять, того и не существует, даже если им полнится мир, как он полнится будущим, близким и бесконечно далеким.

Чувствуя себя вымотанным и опустошенным, Апеков встал, сгреб ошметок глины и аккуратным движением размазал его поверх знаков формулы. Он все гуще клал слой за слоем, и ему казалось, что он слышит мысленный Сашин вскрик; он и сам содрогался, но продолжал тщательно замазывать то, что не было предназначено его веку, не совмещалось с ним, а только сулило недоверие и насмешки. Да в них ли дело, думал он уже без волнения, не свое будущее я оберегаю и не Сашино, даже не историю, чей ход не может поколебать и такое знамение, - в защите нуждается тот, кто сквозь время послал этот сигнал бедствия, и другого выхода нет. Ведь растрезвонь мы о формуле, оставь все открытым, среди хлынувших сюда, среди жаждущих сенсаций вполне может найтись подонок, который все сколупнет, обезобразит - и не на такое поднималась рука.