— Ты совсем не изменился, — сказал Пузырь, будто приговор вынес. — Узнаю твои бредни. Я, между прочим, не сижу на пнях, я кручусь по этим проклятым дорогам, почти как вертень. Не умею бездельничать. А ты, погляжу, так ничем и не занялся. Всё такой же. Только похудел ты, Оборвыш, здорово похудел.

— Потому что стал взрослей, — Оборвыш окинул бывшего друга внимательным взглядом. Тот стоял перед ним — толстый, увесистый, довольный жизнью и, особенно, собой в своей жизни. — Кстати, — добавил Оборвыш, — ты-то ничуть не повзрослел. Такой же упитанный.

— Еда, — убеждённо сказал Пузырь, — это главное, — он достал из-под рубахи сушёную лепёшку, с хрустом откусил и принялся жевать. Самозабвенно двигая челюстями, попытался еще что-то сказать, мудрое и важное, но речь его в этот момент стала невнятной, поэтому смысл нового откровения благополучно миновал слушателя. Пузырь быстро оставил от лепёшки один только запах, а потом равнодушно поинтересовался:

— Ты что, насовсем ушёл из деревни? Или как?

— Насовсем. Отец мой умер, а больше меня ничего не держало. Деревня — это хуже присоски. Та пьёт кровь, а она — душу.

— И правильно сделал! Я вот тоже нисколько не жалею.

Пузырь отвернулся и некоторое время ожесточённо плевался — очищал рот от шелухи и неразмолотых зёрен. Дрянная у него была лепёшка.

— Хорошо живёшь? — спросил Оборвыш. — Давно тебя в деревне не видать.

— Жаловаться некогда, — ухмыльнулся Пузырь. — И думать тоже. Моё занятие меня кормит досыта. Вон, видишь, повозка стоит? Это моя. Хочу топтуна купить, тогда совсем хорошо станет. А пока сам её таскаю.

— Ты перекупщик, — вздохнул Оборвыш.

— Я хозяин дороги, — не согласился Пузырь. Он всегда был гордым мальчишкой. — Я везу людям то, чего им не хватает, а взамен беру лишнее. Стою на ногах крепко, меня теперь с дороги не сбросишь. Мои пути размерены на год вперёд… А ты, Оборвыш, чем думаешь заняться? Ты куда идёшь?