- Ежели мне хорошо, - говорил он, - я тебе ни одного завала не сделаю, номерок отдуплю - публика слезами умоется. От счастья и восхищения. А коли на душе паскудно, считай, завалы пойдут, начнешь "сыпать" на ковер.

- Что-то редко "сыплешь", - замечал Дан. - Всегда в настроении?

- А то! Как юный пионер.

- А если с Люськой перед работой полаялся? Не бывает такого?

С подначкой вопрос. Люська - баба вздорная, крикливая, что не по ней тут же посудой швыряется. А Коля сидит, потолок разглядывает, на "летающие объекты" ноль внимания, ждет: покидает Люська посуду, успокоится, еще и прощения попросит - за вспыльчивость. Но, несмотря на быстрое примирение, должна ссора на настроение влиять? Особенно если она перед выходом на манеж. Не каменный же Коля в конце концов!

- Люська - актриска. Своими воплями она дает мне заряд бодрости. Я ее иной раз сам провоцирую: пусть покидается, посуды не жалко. Ей бы в театр, какую-нибудь там Макбетшу изображать - эмоций-то сколько! А она со мной мотается, борщи мне варит, портки стирает. Должна быть у нее отдушина или нет? Ты скажи, скажи.

- Должна.

- То-то и оно. Я ей и приоткрываю отдушину. А сам радуюсь: какой я благородный и работаю без завалов! Идею уловил?

Идею Дан уловил и в хорошее настроение верил свято. И вера в его работе находила доброе подтверждение: "сыпалось" и впрямь меньше. Но все-таки "сыпал" Дан, ронял на ковер булавы или кольца, потому что далеко ему было до Коли - не до его сомнительного умения "настроение поднять", а до таланта его. Ничего удивительного: Коля в цирке один, а таких жонглеров, как Дан, - пруд пруди. И все "сыплют", не без того.

И все же пять булав нынче пошли у Дана плоховато. Когда следил за ними, чуть рот не открывал от усердия - идет рисунок, траектория полета ровная, красивая, ловить поспевал.