Тиль пошептал:

- Темп, Данчик, темп, спишь на ходу. Увеличил темп - падают булавы.

- Давай четыре, - сердито сказал Тиль.

С четырьмя все в порядке. Дан взвинтил темп, замелькали в воздухе деревянные, оклеенные блестками бутылочки-кегли, веером встали над задранной горе головой жонглера.

Тиль спросил:

- Ты чего на них уставился? Давно не видел? Смотри на меня, Данчик, любуйся моей красотой и элегантностью, а булавы пусть сами летают.

- А чего на тебя смотреть, Тиль? - Дан обрадовался передышке, поймал булавы, прижал к груди, закачался взад-вперед на своем шестке. Эстетическое удовольствие - нулевое.

- Как сказать, Данчик, как посмотреть... - Тон у Тиля философски-раздумчивый, будто вспоминал он тех, кто глядел на него лет сто назад, захлебываясь от счастья. А может, и сейчас захлебывается: любовь, как известно, зла. Зла-то она зла, считал Дан, но не свирепа же, не безжалостна... А Тиль как подслушал поганую мыслишку ученика, заявил не без сарказма: - Одно тебе скажу, Данчик, из любви к тебе скажу, не скрою. На меня поглядишь: сидит благообразный пожилой гражданин, улыбается приятно, все у него чисто, аккуратно, пристойно - глаз отдыхает. А на тебя взгляни: рот открыт, из ноздрей пар идет, прямо дракон одноколесный, руками машешь, а все без толку.

- Ну уж и без толку, - сказал Дан, вроде равнодушно сказал, но кольнули его слова благообразного гражданина. - Что я, хуже других?

- Не хуже, - возликовал Тиль. - Такая же серятинка, - и вдруг спросил: - Хочешь, я тебя завтра на комиссию выпущу? Схожу в главк, сообщу о том, что номер склеен, работаешь ты на уровне. Мне поверят...

- А как увидят?..

- А что увидят? Провинциальный номерок, радость директора шапито. Дадут третью категорию, и катись на своем моноцикле в какой-нибудь Краснококшайск, народ на базарах веселить. Надоел ты мне, Данчик, до зла горя...