И снова был дождь, ожидание троллейбуса, только теперь они стояли под одним зонтом, под черным зонтиком Дана, тесно прижавшись друг к другу, потому что иначе - на приличном расстоянии - остаться сухим невозможно: льет не только с неба, но и с зонта.

Странное дело: храбрый человек Дан, нахальный ухажер, который ни за что не упустил бы счастливого момента "дождевого сближения", стоял и держал руки по швам, как школьник, впервые провожающий девушку. Что-то останавливало его от решительных действий, заставляло смущаться, двадцать пятым чувством ощущал, что не время сейчас руки распускать. Коля бы сказал: не обломится. А может, и "обломилось" бы, но не мог Дан справиться с непривычной скованностью - что с ним случилось? Да что там руки: он с Олей до сих пор на "ты" не перешел, на брудершафт не выпил, хотя нынче возможности были. Вон Валерий Васильевич через десять минут "тыкал" Ольге, и она ему тем же отвечала, а уж об Инне и говорить нечего.

Тесно было им под одним зонтом, тесно, странно и сладко. Будто не было ни дождя, ни мокрого Садового кольца, ни машин, ни людей - двое в целом мире: очень чужие и очень близкие друг другу люди...

А на Самотеке она его все-таки высадила. Сказала:

- Никаких провожании. Иначе поссоримся.

Одному под зонтиком - он его на сей раз в троллейбусе не оставил - было куда вольготнее. И куда тоскливее. Мокро жить на свете апрельской промозглой порой...

А ведь разговор у них в троллейбусе загадочным оказался, чтоб не сказать больше. Она спросила про его студийные успехи, а он, не любитель плакаться, человек скрытный, умеющий и любящий неудачи да болячки переживать в одиночестве, сочувствия не терпящий, он сильный мужик, вдруг да и начни жаловаться. Нет, не жаловаться, просто бросил с грустью:

- Неважные дела. Не идет работа.