— И ты бы, Викентий, перестал ерничать, — заметил Сорин. — Что вы радуетесь-то, в конце концов? Ну, вор, ну, жулик, мафиозник, но человек же тем не менее погиб. И допустить нам это не позволяет наш долг. Служебная честь.

Он становился противен сам себе, когда приходилось использовать в разговоре высокие понятия: долг, обязанность, служебная честь. Оба святотатца — старик Седов и тридцатипятилетний Володин — знали об этом и умело пользовались слабостью Сорина при удобном случае. Случай явно подворачивался.

— Да! Конечно! — с преувеличенной серьезностью сказал Володин. — Человечество потеряло выдающегося деятеля попс-движения, то есть музыки в стиле попсухи вонючей. Истеричные девочки будут рыдать!

— Да! А мальчики, почитатели попсухи, в свою очередь, будут… — подхватил было Седов, но Сорин повернулся и сказал с тоскливым раздражением:

— Идите-ка вы оба отсюда. Все, что вам положено, как я понимаю, вы уже сделали. Осталось ваше главное занятие — мешать людям работать. Идите.

Володин изобиженно примолк, а Седов, чутко уловив, что они с приятелем хватили лишку, сказал осторожно:

— Мы бы ушли, Всеволод Иванович, но тут в общей картине преступления есть одна дикая и необъяснимая странность.

Разбираться в «общей картине преступления» эксперту не положено, его конек — деталь, но Седов так долго работал в розыске, что давно потерял границы своей ответственности и обязанностей, влезая в те дела, которые его вовсе не касались, так что его уже не останавливали. Да и не принято это было — осекать мнение своего человека.

Сорин посмотрел на остальных членов бригады криминалистов, которые молчаливо и сосредоточенно заканчивали работу, вздохнул и спросил:

— Какую странность вы здесь узрели, Викентий Павлович?