— Всеволод Иванович, — сказал Володин. — Судя по всему, мы имеем в лице Анны Николаевны первого и весьма толкового свидетеля.

— Это не я, это Джина, — улыбнулась женщина, и стало ясно, что спаниель — единственная отрада одинокой старости.

— Анна Николаевна, — с непривычной мягкостью и вежливостью обратился Володин к женщине. — Присядьте и спокойно, толково, так же, как вы рассказывали мне, перескажите свое сообщение Всеволоду Ивановичу. Он у нас главный.

Женщина присела, положила собаку на колени и заговорила ровно, толково, хорошим языком. Сорин подумал, что лет тридцать своей жизни она проработала в школе и вела там русскую литературу или историю.

— Мы живем на четвертом этаже. Мы на сегодняшний день — это, к сожалению, только я и Джина. Она хорошая собака, правда, слегка избалованная, но это не ее вина. Спит она у меня в прихожей, у самых дверей, а поскольку в генетический код ее заложен охотничий инстинкт, то она предельно чуткая.

— То есть реагирует на всех, кто идет по лестнице? — уточнил Сорин.

— Совершенно правильно. Люди в основном пользуются лифтом, не берегут свое здоровье, а на лифт Джина не реагирует. Но, стоит кому-либо в любое время суток пойти по лестнице, Джина это фиксирует как непорядок в жизненном укладе. Начинает тявкать и суетиться. Теперь я буду краткой, но вступление было необходимо.

— Ничего, Анна Николаевна, время у нас есть, — сказал Сорин, смекнув, что если эта внимательная женщина сообщит какую-нибудь вовсе незначительную, крошечную деталь, то она будет абсолютным фактом, а не выдумкой тех свидетелей, которым жуть как хочется быть в этой роли, хотя проснулись они через час после свершения преступления.

— Сегодня ночью Джина поднимала меня дважды, — неторопливо продолжала Анна Николаевна и слегка засмущалась. — Видите ли, преступность у нас разгулялась, время тревожное, у меня ценностей больших нет, да и жизнь идет к закату, особенно за нее дрожать не приходится, но я привыкла к порядку.