— Не хочешь? Тогда я сам. — Ионыч перегнулся через сокольничего и Катю, потянулся к ручке дверцы. Посмотрел на Катеньку: девочка дрожала.

— Страшно? — спросил Ионыч почти ласково.

— Дяденька… — По Катенькиным щекам поползли слезы, похожие на брильянты.

Ионыч убрал руку, ухмыльнулся:

— Ну-с? Что-то сказать имеем?

Катенька вскинула голову и заговорила горячо, страстно:

— Не страшно, дяденька! Не боюсь я серых людей, только жалость к ним питаю! По глазам вижу: больно им, страшно, не причинят они мне вреда! — Девочка улыбнулась, открыто и искренне. Как тогда, когда кровь глотала. Ионыч вздрогнул.

— Смелая наша! — умилился сокольничий.

Ионыч разъярился. Распахнул дверь, ногой отпихнул серых, схватил девочку за воротник…

— Ионыч! — воскликнул сердобольный Федя. Ионыч гневно зыркнул на него, и сокольничий немедля умолк и отвернулся.

В кабину проник колючий мороз: подрал, поцарапал Катенькину кожу. Ионыч уставился на девочку. Катенька улыбалась.

— Боишься?

Она помотала головой:

— Нет, дяденька.

Шепча что-то под нос, шурша остатками ветхой одежды, к кабине двигались десятки серых. Катенька видела страшную боль в черных маслянистых глазах существ.

— Уверена? — спросил Ионыч.

— Не боюсь.

— Не боишься?

— Не боюсь, дяденька!

Ионыч вытолкал Катеньку наружу, поставил на снег, сжал сзади за плечи. Катеньку затрясло от холода. Серые приближались. Девочка разобрала шепот одного из них.

— Слава небу в тучах черных… слава небу в тучах черных…

— Ионыч! — Федя едва не рыдал.

— Заткнись!

Серый со шрамом на правой скуле остановился возле Катеньки. Замерзшие губы двигались со скрипом, как створки заржавевших железных ворот.