— Маленькая она совсем. — Жалостливый Федя едва не прослезился.

— Ничего себе маленькая. За последний год как вымахала!

Сокольничий пожал плечами. Налил водки себе и Ионычу до краев, щелкнул пальцем по стеклу — стекло обрадованно зазвенело.

— Я, может, тоже маленький в душе! — заявил Ионыч, хватая стакан. — Но что-то меня никто не жалеет!

— Я тебя, Ионыч, жалею, — сказал сокольничий. — Я-то знаю, что судьба тебя не баловала! Тяжело тебе, Ионыч, в жизни-то пришлось…

Ионыч выпил полстакана, утер бороду рукавом, тут же и занюхал.

— Знаешь о моей жизни суровой, а девку балуешь. Не по-людски это, Федя.

— Да понимаю я! — Сокольничий отмахнулся и опустошил стакан на четверть. — Сердце у меня доброе, всех пожалеть готов. Даже этих, что летают, хотя их-то чего жалеть…

— Что такое? — Ионыч нахмурился. — Опять летают?

— Да вот, только что двоих видал. Порхают, блин, как бабочки. На север упорхнули. В Лермонтовку, это уж наверняка.

— Сволочи, — возмутился Ионыч, от возмущения тыкая огурцом мимо рта. — Значит, завтра-послезавтра опять сюда припрутся.

— Наверняка. — Федя вздохнул.

— Не отдадим мы им нашу Катьку! — Ионыч ударил кулаком по столу. — Или ты против? — Он выпучил глазищи на сокольничего. Федя поморщился:

— Ну что ты, Ионыч, в самом-то деле. Неужели думаешь, я тебя предам, друга моего единственного? После всего того, что ты пережил?

— Пережил я многое, — согласился Ионыч, успокаиваясь. — Нервный оттого стал, озлобленный. — Он допил водку и крикнул: — Катька!

— Да, дяденька! — послышался далекий Катин голос.

— Что ты делаешь, негодница?

— Тесто для пирожочков замешиваю, дяденька!

— Завтра к нам гости придут, вопросы будут задавать. Знаешь, что отвечать?

— Да, дяденька!

— И что же?

— Скажу, что живется мне с вами очень хорошо, что вы, дяди, добрые и меня любите, работать без нужды не заставляете, не сквернословите и не бьете меня!