В целом, наша дружба была немного странной, впрочем, как и любая женская дружба. Мы давали друг другу пространство для личной жизни, не выпытывали секретов, а еще было одно самое страшное табу — разговоры о парнях. Но в тот день были нарушены все три правила одновременно. В тот день Стеф исполнилось семнадцать, и она подумала, что, раз она старше, то ей все дозволено.

Это была обычная история. Ее сотни раз запечатлевали в кино, о ней написан не один десяток книг, но в одном и книги, и фильмы бессовестно лгут: после этого остается только непередаваемое гадкое ощущение на душе; хочется скривиться от отвращения, будто просто проглотила самый кислый на свете лимон. Сначала пытаешься забыть. Стеф, парня, с которым она целовалась — моего парня — и то, с каким надменным взглядом она потом на меня смотрела, будто бы это она имела на это право. Я хотела накинуться тогда на нее — на мою бывшую лучшую подругу в дорогущем платье, с прической за сто двадцать три доллара, едва семнадцатилетнюю, но что-то сдержало меня тогда, и теперь я даже рада, что не успела натворить глупостей. Может, причиной был он — мой новый бойфренд — и мне не хотелось перед ним унижаться, а может, это были остатки "лучшей подруги" внутри меня, и я просто пожалела ее прическу. Или все же я не хотела, чтобы все произошло, как в одном из дешевых бессмысленных фильмов, которые так обожала Стеф.

Но теперь все это не имело никакого значения. По крайней мере, я пыталась убедить себя в этом, сидя на заднем сидении дурно пахнущего ржавого Шевроле-пикапа и прижавшись носом к покрытому копотью стеклу. Идея переехать в Мак-Марри к моему дяде принадлежала моей мачехе — абсолютно ужасной женщине Ллевелин Макэндорс — какой-то важной шишке в модельном бизнесе.