Конечно, она как минимум уже лет двадцать не смела называть себя манекенщицей (с ее-то подтяжками на лице!), но в мире красоты и извлеченных наружу завтраков она имела непререкаемый авторитет. Не то чтобы я очень сильно обрадовалась возможности переехать на другой конец материка, но в сложившейся ситуации со Стеф это было единственным выходом, да и мне, к тому же, не помешало бы обновить обстановку.

Брат моего отца — мой дядя Ренард, которого все звали просто Рей, — был странным человеком. Он был вечно небритым, в одних и тех же потертых джинсах и ковбойских сапогах, которые он не снимал ни зимой, ни летом, а еще дядя Рей был страстным болельщиком местной гандбольной команды под названием Джинджер, и это именно он надоумил мою семью ласково звать меня в честь этой команды. Но если ему я это могла простить, то оставшемуся в Мельбурне старшему брату — никогда. Роджеру двадцать, но, несмотря на это, он до сих пор ведет себя как мальчишка, да и учеба его в мельбурнском университете течет весьма вяло. Отец смотрит на Роджера сквозь пальцы, и даже мачеха, когда хочет что-то сказать, тут же одергивает себя и лишь с видом оскорбленного достоинства поджимает губы.

Мой отец женился на Ллевелин Смит, когда мне едва стукнуло пять, и с тех пор она требует, чтобы ее имя как можно чаще теперь называли вместе с новой фамилией. Ллевелин Макэндорс. Она думала, что это звучит.

Конечно, в целом, к ней глупо цепляться, потому что у Ллевелин Макэндорс никогда не было своих детей, и, воспитывая нас с братом, она пыталась реализовать себя в качестве матери. И если заставить слушаться меня ей почти удавалось, то с фривольным характером Роджера было куда сложнее. К тому же, он помнил маму гораздо лучше, чем я. Все же Ллевелин Макэндорс все же не такая уродина и вредина, каковой мачех так любят представлять в фильмах, но я вовсе не обязана ее любить, какой бы замечательной она ни пыталась себя выставлять.