Я полз, оставляя в плотном мокром песке глубокие следы. Лунки тут же заполнялись водой, и в них отражался свет уличных фонарей. Добравшись до великолепного сухого и теплого песка, я рухнул.

Чуть отлежавшись, я взглянул на светящиеся стрелки часов, с удивлением обнаружив, что с момента пробуждения в каюте «Экспресса» прошло всего лишь четверть часа. По моим ощущениям, прошла целая вечность.

Обернувшись, я разглядел у кромки прибоя плотную фигуру Эда, ползущего по белесым языкам пены. Чувствуя жуткую боль в ногах, я заставил себя встать. Кроме нас двоих, на пляже не было никого. Кое-как доковыляв до него, я спросил, не видел ли он Алана.

Эд молча покачал головой. По его лицу все еще текли струйки воды.

Потом я услышал возбужденные голоса людей на автомобильной стоянке; по песку и белым гребням прибоя заметались лучи карманных фонарей. На воду спустили несколько рыбацких лодок, которые понеслись по волнам, освещая бурное море прожекторами. Фонари выхватывали из темноты кучи водорослей, выброшенные на берег бревна, мокрый песок... Алана нигде не было.

Из Йохалы примчался, прыгая на волнах, спасательный катер. Людей на берегу становилось все больше. Кто-то отвел меня в дом, дал переодеться, пытался расспросить меня, произнося слова с мягким гортанным акцентом Западного Уотерфорда. Не помню, что я отвечал; знаю только, что рвался обратно на берег.

Стало светать; наступило время отлива. Фонари светили тусклее. Мужчины и женщины несколькими группками стояли вдоль берега. Серенький рассвет помог различить на скалах все, что осталось от «Экспресса», — обломок бимса, расплющенный термос, бубновый валет из покерной колоды... Карахские скалы разделались с ним так; что все остатки тримарана Эда Бонифейса вполне могли бы уместиться в почтовом ящике средних размеров.