Да, это странная планета. Быть может, все дело в том, что она безлюдна. Смотришь на лес и думаешь - за ним обязательно должен быть город: ведь и лес, и птицы, и река - все, как на Земле! И знаешь, что нет городов, нет ни одного человеческого жилища на всей планете...

Я помню, "Данко" опустился на рассвете, и первое, что мы увидели, - это зарево, охватившее полнеба. Краски были такими плотными, что казалось, до них можно дотронуться... Потом мы смотрели на это небо с недоумением. Для кого эти рассветы? Зачем они?!

На Земле тоже есть пустыни - ледяные, песчаные. Но самые пустынные пустыни - когда нет людей. После отлета "Данко" на Грозе осталась крохотная исследовательская станция: шестнадцать врытых в скалистую почву домиков, две обсерватории, ангары, а кругом - безлюдная пустыня, охватившая всю планету: все ее океаны, моря, горы, леса, степи...

День за днем, неделю за неделей я вспоминал о тех, кто остался на Грозе. Сейчас я уже не помню, как появилась мысль, что я первым увижу Землю. С этого момента трудно было думать о чем-то другом.

У нас давно вышла из строя система оптической связи. Радиоволны не пробивались сквозь помехи. Но обе телескопические установки сохранились. И экран кормового телескопа был здесь, в обсерватории!

Я подсчитал, когда сила телескопа окажется достаточной и на экране можно будет разглядеть Землю. Получилось - через девяносто восемь часов. Тогда я повернул кресло так, чтобы видеть экран. Он был светло-серый: матовая серебристая поверхность - метр на метр.

"Данко" шел в режиме торможения, отражателем в сторону Земли. Пока работает двигатель, нельзя включать кормовой телескоп. Пройдет девяносто восемь часов, думал я, инженер остановит, обязательно остановит двигатель, все поднимутся в обсерваторию, и мы будем смотреть на Землю. А я увижу ее раньше всех, потому что экран оживет сразу же, как остановится двигатель. Другим нужно время, чтобы прийти сюда, когда исчезнет перегрузка, а я уже здесь, мое кресло в трех метрах от экрана.