Потом на меня упала короткая тень. Это был Сын государственно-политического чиновника; единственное чадушко и радость отца; он качался, как саксаул, я имею в виду, конечно, молодого негодника, и глазел пьяно-лиловыми глазами на реку.

— Есть проблемы? — спросил он.

— Нет проблем, — ответил я. Хотя проблемы были. И у меня, и у него.

— А у меня есть. — Сын, оказавшись правдивее меня, принялся мочиться в местный Нил. — Азиатку хочу… разнообразно… А её нету… Одни тушканчики… Мне что, иметь тушканчиков?.. Они же м-м-маленькие…

— А когда охота? — решил я отвлечь страдающего от зоологической проблемы.

— Родной говорит, ночью. — Естествоиспытатель сползал по сыпучим пескам к водной глади. — А ночью надо или спать, или всех… — И недоговорил, что надо делать темными ночами. По мне, так считать алмазные грани. Сын же, недокурив, недопив, недолюбив, рухнул в Нил местного разлива. И мутные воды объяли его.

Взревев от испуга и глубины, Сынишка заорал благим матом. (Хлебнул, наверное, водицы с брюшными бактериями?) Потом снова ушел с головой в грязное небытие.

Мне стало интересно: выплывет или нет. По инструкции я не обязан его выручать — его вклад в общественно-политическую жизнь страны был мизерный. Его вообще не было, вклада. И поэтому я с чистой совестью мог помочь неудачнику уйти в мир иной. Своим бездействием.

Однако несчастный хотел жить в этом мире. Он ему нравился, этот обесцененный мирок дешевых страстей и всеобщего дурного похмелья. И потом, алмазная птичка ждала пакостника в среднерусской прохладной роще. Обидно терять птаху по причине собственной же нелепой смерти.

Сын бултыхался в мутной воде, как липко-эпическая фекалия. Еще немного — и ГПЧ лишился единственного наследника. Бы. Но я его пожалел, своего подопечного. Зачем хорошему человеку портить охоту? На тушканчиков.