— Ты много пьешь, Глебушка, — сказал я.

— Я знаю, — ответил он. — А почему бы и не пить?.. Жизнь как сон… Сон как жизнь!.. Сон разума порождает чу-чу-чудовищщ! Я прав, Саша?

— Не знаю, — ответил я.

— Погляди вокруг, мой друг: безумный-безумный мир!

— Ну?

— Ты понимаешь, о каком мире я говорю? Не о «миру — мир»… Нет, вовсе… Если бы понимал, пил!..

— Спи, — не выдержал я.

— Ппповторяю: сон разума порррождает чу-чу-чудовищ!.. Кого мы охраняем, Сашка?.. Кого?

Я молчал. Зачем что-то говорить? Когда язык шершавый, как наждак. Когда солнце бьет из зенита прямой наводкой. Когда слова улетучиваются, как плевки из горячего песка.

— Молчишь?.. Молчи! — страдал мой друг. — А я могу ответить: охраняем тела… Оболочки… Пустоты!.. — Запрокинул голову, щетинистый кадык задергался, как ружейный курок. — Так о чем это я?.. Пустоты!.. А вот кто будет охранять наши души?.. Спасите наши души! SOS! SOS! SOS!.. Ты, Сашенька, прав, все пущено на продажу: золото, земля, меха, леса, алмазы… Алмазы!.. Сашка! Вот угадай, что у нас получается, если… Уран плюс Алмаз!.. Что получается?.. Тссс!.. Военная тайна!.. Но тебе, как другу, как бойцу невидимого фронта…

— Глебушка!

— Саша, не веришь?

— Главное, чтобы ты верил.

— Это верно, — икнул Хлебов. — Если нашу алмазную птичку сово-о-окупить с этим… петушком… намибийским… Так она такое снесет. И засмеялся нетрезвым, горьким смехом, и смеялся долго, пока не устал и не забылся тяжелым сном…

Я выбрался из палатки на солнцепек. Лагерь по-прежнему был мертв. Песчаные барханы горбились вдали. Грязная, мутная река Нил манила иллюзорной прохладой. Я медленно побрел к ней — было впечатление, что меня, как поросенка, опаливают на огне. Я присел на корточки — смотрел на тягучие, тухлые воды… И о чем-то думал. О чем? Не знаю. Наверное, думал о вечном… В вечных жарких песках о вечном?.. Под вечным обжигающим светилом о вечном. Или все-таки я думал о конкретном африканском гнусе, который плодится в речных гнилых заводях?.. Не знаю.