– Que est ce que c'est? – от волнения Аркадий перешел на французский.

Сооружение на вид было еще далеко от завершения, однако в нем без труда угадывалась та самая штуковина на пяти ногах, изображение которой Аркадий уже встречал прежде – в тетрадке приятеля.

– Это? – Евгений опустил на пол свой конец широкой коленчатой трубы, которую они удерживали вместе с Петром, и обратил к Аркадию свое лицо, немного усталое, раскрасневшееся, но довольное. Насмешливо осклабился, видя недоуменье друга. – Это не закончено еще. Вот, дней через пять приходи – тогда увидишь.

– Но позволь, как же это… Что это хоть будет? – умоляющим голосом спросил Аркадий.

– Ох, тяжело держать, барин, – выпучивая глаза, простонал Петр.

– Через пять дней, – повторил Базаров, снова вскидывая на плечо конец трубы, и пошутил с натугой: – Много будешь знать, скоро состаришься!

Аркадий вспыхнул и выскочил на улицу, успев еще краем уха услышать озабоченные голоса.

– Ступень отходит, барин!

– Которая?

– Дык… Четвертая, кажись.

– Тьфу, черт! Рано!.. Ты вот что, сопло подержи пока.

– О-ох! Грехи наши тяжкие!..

В саду Аркадий остановился, привалившись спиною к стволу тридцатилетнего дуба, закрыл глаза и подставил ветру свое пылающее лицо.

В этот момент его не столько тяготила обидная скрытность Базарова, сколько то томительное и тоскливое ощущение, которое часто посещает молодых людей, когда им кажется, что пока они проводят свои дни в размеренной праздности, что-то весьма значительное и важное происходит где-то совсем рядом, но без всякого их участия.