– Quelle borde! – возмущенно произнес затронутый за живое Павел Петрович. – Что за нелепость! Как эта пивная бочка с самоварной трубою и уродливой подставкой может служить доказательством?

– О, нет! – рассмеялся Николай Петрович. – Само по себе это сооружение не есть доказательство. Оно только… vous me comprenez? только средство для получения оного. Перед тобой уникальной конструкции невиданный доселе летательный аппарат.

– Ах, вот что! Что-то вроде аппарата Mongtolfier? И в чем же его уникальность и невиданность? В том, что вместо горячего дыма он летает на керосине? – Иронично приподняв бровь, Павел Петрович наполовину обернулся к Базарову. – И насколько высоко вы предполагаете вознестись на нем, а? господин нигилист?

– Нет ничего общего между моим изобретением и воздушным шаром братьев Монгольфье! – равнодушно отвечал Евгений. – Я назвал его Небесный Летун. Но это не вполне верно. Я предполагаю взлететь на нем высоко, выше неба – с тем, чтобы облететь вокруг нашу планету, увидеть своими глазами, что она кругла как арбуз, и тем самым завершить наш с вами глупый спор.

Лицо Павла Петровича сделалось цвета переспелого вышеупомянутого арбуза. Широко раздувая ноздри и привставая слегка на носки, чтобы оказаться вровень с своим противником, он прокричал Базарову прямо в лицо:

– Да знаете ли вы, что такое есть ваша затея? Эфто уже не просто глумление, эфто святотатство! И ты… – он обратил гневный взгляд на брата. – Mein Gott! Ты – мой родной брат! – стал потворщиком в этом предосудительном… нет! преступном начинании!

– Ну, это теперь надолго, – флегматично заметил Базаров. – Это я вам как доктор говорю. Вы вот что, Николай Петрович. Прикажите слугам, пусть зальют пока керосин. Вот сюда и сюда. А у меня еще дела кой-какие остались.

И, не слишком церемонно отодвинув Павла Петровича плечом, прошествовал в свой флигель.