— О, мой господин… Какая полиция? Да здесь, на побережье, ее просто нет! Ходит ночью по набережной один полисмен, и все. У нас ведь с преступностью никогда проблем не возникало, не то что… — Покосившись на русских, Домаджо продолжил: — К тому же Машина такая дорогая… У ее владельца наверняка достаточно денег, чтобы откупиться от Полисмена!

— Ты погляди, — прокомментировал Дугин, — не только у нас такая фигня творится… А говорит, преступников нет.

— Взяточники есть везде, Вадик… Значит, — вновь обратился Павел к Домаджо, — вы не запомнили машину, в которую Шанская садилась в тот, последний вечер?

— Нет. Я просто не видел. Я же не каждый вечер наблюдал, не специально интересовался… Просто несколько раз случайно видел из окна, вот и все.

— Так… — протянул Павел, — значит, больше вам рассказать нечего?

— Нет, поверьте! — Павлу показалось, что эти слова Домаджо произнес с какой-то даже излишней горячностью.

— Хорошо. Спасибо вам, господин Домаджо. Если возникнет необходимость, вы ведь не откажетесь побеседовать с нами еще разок?

— О чем речь! Бога ради… Когда вам будет угодно! — И господин Домаджо, опять вскочив со стула как ошпаренный, проводил гостей до двери.

ФРИКАТИВНОЕ «Г»

— Ну, как тебе? — спросил Воронов у Ду-гина, когда они, переодевшись, пришли на изобилующий туристами берег и расположились под широким полосатым тентом. — Что он за человечек?

— Прохиндей, блин, еще тот… — проворчал Дугин. — По-моему, он врет даже тогда, когда говорит правду.

— Есть такое дело. Я ему тоже не особо поверил, потому что актер из него хреновый. Как это Станиславский говорил: «Не верю!» А в чем именно, по-твоему, он врет?

— Да насчет проституции, к примеру!

— Почему ты так думаешь?

— Да как это так — нормальная девчонка, студентка, с хорошим воспитанием, не из бедной семьи, ни с того ни с сего начнет за деньги себя продавать, трахаться с кем ни попадя, да еще в чужой стране! Бред какой-то…