Про дочь не думает, а той через два года поступать. Я бы сам с их проповедником поговорил…
– Странные они, наверное, но верить-то каждому по своему не запретишь.
– Ты, Комбат, всего про них не знаешь.
Они, – Подберезский перевел дыхание, – своих сектантов дерьмо жрать заставляют.
– Ты это фигурально или как.., говоришь? – Рублева передернуло.
– В самом прямом смысле. Они дерьмо жрут.
На тарелки раскладывают и ложкой наворачивают. Процесс инициации, как они говорят.
– Чего процесс? – переспросил Рублев, глядя на крыльцо дома культуры.
– Инициации, посвящения значит. Так они заповедь. «Возлюби ближнего, как самого себя» донимают.
– Ну и гадость, по-моему, ни один человек себя так не любит, чтобы собственное дерьмо жрать.
Путаешь ты что-то, Андрюша.
– Это же не я так считают они. Мне рассказывал…
– Погоди, – остановил его Комбат, – кажется, уже расходятся.
Из дома культуры выходили люди – молодые и старые. Всех их объединяло одно – отчужденность в глазах, – смотрели они на мир, но не видели его?
– Этот главный? – спросил Комбат, неотрывно глядя на немолодого благообразного мужчину, из-под пальто которого выбивалось какое-то длинное нелепое облачение лилового цвета.
– Он самый, главный «говноед», – проговорил Подберезский и чуть наклонился, так чтобы его не заприметили сектанты, – а рядом с ним Маша, жена моего администратора. Смотри, как ее обрабатывает, небось, про вечное спасение снова заладил.