Дверь хлопнула. Пламя свечи задрожало.

Они зашагали по булыжникам, слившимся в реку сияющего лунного серебра, которая стекала вниз по холму, мимо зеленых садиков и магазинчиков, мимо места, где весь день и всю ночь ступал могильщик, — словно били часы, отсчитывающие, сколько времени на земле отпущено жителям этого города. Наверху, там, где лунный свет стремительно скользил по камням, юбка зашелестела — будто позвала ее вперед, и Филомена, шагавшая рядом с запыхавшимся Филепе, заторопилась. Наконец они дошли до участка.

В плохо освещенном кабинете, за столом, на котором в беспорядке были разбросаны какие-то бумаги, сидел человек. Увидев вошедших, он привстал и с удивлением произнес:

— Филомена, моя кузина!

— Рикардо. — Она ответила на его рукопожатие, а потом сказала: — Ты должен нам помочь.

— Если Господь Бог не против. Но говори же.

— Сегодня… — Мучительный комок застрял у нее в горле — она откашлялась. — Сегодня его выкапывают.

Рикардо снова сел, глаза его широко раскрылись и просветлели, а затем опять сузились и поскучнели.

— Если Господь Бог и не против, то против его твари. Неужели год после его смерти так быстро пролетел и действительно пора платить? — Он развел руками. — Ах, Филомена, у меня нет денег.

— Но ты бы поговорил с могильщиком. Ведь ты полицейский.

— Филомена, Филомена, за могилой законы уже не имеют силы.

— Мне нужно, чтоб он дал мне десять недель, только десять, хотя бы до конца лета. До Дня поминовения. Я что-нибудь придумаю, пойду торговать леденцами, наскребу и ему отдам. О, пожалуйста, Рикардо!

Но дольше выдерживать холод было уже невозможно, от него надо избавиться, пока она совсем не замерзнет и не сможет двинуть ни рукой ни ногой; она закрыла лицо руками и заплакала. Увидев, что это можно, Филепе тоже стал плакать и повторять: