— Не последнее и тем более не его, это место я сдал им в аренду. — Он высоко вскинул лопату, в ней отразился лунный свет. — Я не просил мать и сына наблюдать за этим печальным событием. И послушайте, Рикардо, начальник полиции. Однажды ведь и вы умрете, и я буду вас хоронить. Запомните — я. Вы будете у меня в руках. И тогда, о тогда…

— Что тогда? — закричал Рикардо. — Ты что, собака, мне угрожаешь?

— Я копаю. — Человек быстро исчез в глубине могилы, а за него в холодном свете говорила теперь лопата. Она повторяла: — Доброй ночи, сеньор, сеньора, nino [мальчик — исп.]. Доброй ночи.

У двери глиняного домика Рикардо погладил кузину по голове и потрепал по щеке.

— Филомена, о Господи!

— Ты сделал что мог.

— Он ужасный. Когда я умру, он надругается над моим беспомощным телом! Да, бросит меня в могилу вверх ногами или подвесит за волосы в дальнем, невидимом углу катакомбы! Знает, что всех нас когда-нибудь заполучит, вот и пользуется. Доброй ночи, Филомена, хотя нет, ночь не может быть доброй.

Он вышел наружу.

Войдя к себе, Филомена села и, окруженная детьми, спрятала голову в колени.

Во второй половине следующего дня, когда солнце уже начало садиться, дети с пронзительными визгами бежали за Филепе. Он упал, а они его окружили и стали смеяться:

— Филепе, Филепе, а мы твоего отца сегодня видели, правда!

— Где? — спрашивали они себя и тут же отвечали: — В катакомбе!

— До чего ленивый — стоит там и стоит.

— И позабыл про работу.

— И даже не разговаривает. Ох уж этот Хуан Диас!

Филепе стоял под жарким солнцем и дрожал всем телом, а горячие слезы катились из его широких и ничего не видящих глаз.

Филомена была дома и все слышала — ей будто нож в самое сердце всадили. Она прижалась к холодной стене, и волны воспоминаний стали ее захлестывать.

В последний месяц жизни Хуан, мучившийся болями и кашлем, весь в испарине, только глядел на грубый потолок над соломенным матрасом и шептал: