Филомена наблюдала за автобусами, а голос Хуана шептал:

— Филомена… — и еще раз: — Это я знаю наверняка. После смерти я буду работать… И больше бедным не буду… Филомена… — Его голос, как призрак, исчез. Она пошатнулась: голова закружилась, потому что в нее пришла ошеломляющая мысль, и сердце бешено забилось.

— Филепе! — вдруг позвала она.

Филепе удалось наконец освободиться, он вбежал в дом и громко спросил:

— Да, mamasita?

— Сядь, nino, нам надо поговорить, именем всех святых, надо!

Она почувствовала, как ее лицо стало старым, потому что душа состарилась тоже, и она проговорила, очень медленно и с трудом:

— Сегодня вечером мы должны тайно проникнуть в катакомбу.

— Возьмем ножик, — Филепе оскалил зубы, — и убьем мрачного человека?

— Нет-нет, Филепе, послушай.

И он стал слушать, что она придумала.

Прошли часы, и наступило время Церкви. Время колоколов и пения. Воздух долины был напоен голосами, поющими вечернюю мессу, дети с зажженными свечами стройными рядами шли на ту сторону темного холма, где огромные бронзовые колокола, раскачиваясь, оглашали долину оглушительным звоном, от которого оставшиеся на опустевших дорогах собаки подпрыгивали и заливались.

Кладбище было сейчас беломраморным, словно от снега, и все светилось и блестело. Шероховатый гравий казался градом, ниспосланным Богом; он хрустел под ногами Филомены и Филепе, а за ними в лунном свете неотступно следовали их черно-чернильные тени. Они с опаской взглянули через плечо, но никто не крикнул им «стой!». Увидели могильщика, его безногую, двигавшуюся вниз по холму тень — видно, он срочно кому-то понадобился. А теперь: