Не знаю, поступил ли я правильно или — нет. (Хотя отход от дел без подобного рода занятия, в самом прямом смысле этих слов, свел бы меня с ума.) Я последовал указаниям Майкрофта. Я исследовал варианты решения и нашел ответ.

Откроюсь ли я людям? Нет.

И все же, у меня в рюкзаке — полгоршка темного меда. Полгоршка меда, ценность которого превышает ценность золотого запаса многих государств. (Я хотел написать «превышает стоимость всего китайского чая», имея в виду мои текущие обстоятельства, но такое сравнение даже Уотсон отверг бы, как мелодраматичный штамп.)

Кстати, об Уотсоне…

Мне осталось сделать только одно. Решить единственную, несложную задачу. Необходимо добраться до Шанхая, а оттуда, через половину земного шара, пароходом — до Саутгемптона.

По прибытии я разыщу Уотсона, если он до сих пор жив, а — я думаю — так оно и есть. Тут нет никакой логики, но я уверен, что почувствовал бы каким-то образом, если бы Уотсон уже покинул этот мир.

Я куплю театральный грим, чтобы не испугать его, притворюсь стариком и приглашу товарища на ужин.

Думаю, к вечернему чаю подадут тосты с маслом и медом.

* * *

Деревенские судачили о чужестранце, миновавшем селение по пути на восток, но рассказчики считали, что то — не постоялец, поселившийся в хижине Старика Гао. Этот был молод, статен и темноволос. Он совсем не походил на старика, приходившего весной. Правда, один из свидетелей отметил, что заплечные мешки у обоих — одинаковые.

Старик Гао отправился в гору, выяснить. Впрочем, он уже догадывался, что обнаружит наверху.

Странник пропал, а с ним — и его мешок.

Очевидно, произошел пожар. Сгорели бумаги: Старик Гао узнал сохранившийся уголок рисунка одной из его пчел, остальное или обратилось в пепел, или почернело до совершенно нечитабельного состояния, будь он даже в состоянии различить варварские письмена. Пострадали не только бумаги: от арендованного улья остались лишь обугленные головешки, миски из-под ярких растворов погнулись и почернели.