Пчелы с того склона горы — серьезные, трудолюбивые, золотисто-коричневатые трудяги несут в ульи огромные количества пыльцы и нектара. Пчелы Старика Гао — раздражительные, черные и блестящие, как пули, дают ровно столько меда, чтобы как-нибудь перезимовать самим, и еще чуть, чтобы Гао мог от случая к случаю продавать то в один дом, то — в другой по небольшому кусочку сот. Он берет дороже за мед с расплодом, с личинками — сладкими протеиновыми зернышками, тогда, когда таковой имеется. Весьма редко, потому как пчелы злы, угрюмы и что ни делают — делают нехотя, в том числе и потомство. Ему приходится держать в уме: каждые проданные соты с расплодом означают последующее уменьшение медоносных пчел.

Старик Гао был так же угрюм и замкнут, как и его пчелы. Когда-то у него была жена, но она умерла при родах. Ее убийца прожил неделю, а потом и сам умер. Никого не осталось у Гао, чтобы обустроить его собственные похороны, чтобы прибирать могилу к праздникам, чтобы украшать ее подношениями. Он умрет забытым, бесславным, никчемным, как его пчелы.

Седовласый незнакомец с большим мешком за плечами пришел из за гор поздней весной, как только дороги вновь стали проходимыми. Старику Гао рассказали о нем еще до их встречи.

— Тут варвар пчелами интересуется, — сообщил двоюродный брат.

Старик Гао промолчал. Он пришел к родственнику, чтобы прикупить ведерко второсортных сот, поврежденных или раскрытых, таких, которые нельзя долго хранить. Он взял их дешево — на корм собственным пчелам, а если и запродал часть в своей деревеньке, так ведь никто и не пронюхал. Мужчины пили чай в хижине двоюродного брата на склоне холма. С ранней весны, когда первый мед только начинал прибывать, и до первых морозов родственник покидал свой деревенский дом, переселялся в горную хижину и проводил день и ночь рядом с ульями из страха быть обворованным. Его жена и дети носили соты и бутылки со снежно-нефритовым медом под гору на продажу.