— Страшное!

— Про качели!

— И про любовь!

Данила улыбнулся. Катька уверена была, что именно ей предназначена эта нахальная и удивительно обаятельная улыбка.

— Итак, вы все знаете, что вон там, за забором…

Максим незаметно исчез и так же незаметно вернулся.

— … а стоит ребенку заманиться и на них сесть, как…

Даня таинственно замолчал. Он молчал так долго, что все почувствовали кусачесть комаров и влажную прохладу июньского вечера. И — совсем немного — страх.

— … как он проваливается в подземелье!

Раздалось дружное «а-ах», прокатилось и растаяло.

— И это еще не все. Рассказывали, что однажды на качели сели мальчик и девочка. А когда стали падать, он попытался девочку столкнуть, чтобы спасти, но ее руки пристыли к цепям…

Алла всхлипнула.

— Чем меньше логики, тем страшнее, — буркнул Максим. На него накинулись, целя когтями в физиономию.

— А в какое подземелье они проваливаются? — деловито спросила Катька.

— В таинственное.

— Не верю. Вот у Гоголя входит черт — верю.

Девчонки обиженно заверещали, а Максим подмигнул. Замирание сердца было на корню загублено. Кто-то предложил одолжить у Киры гитару.

— В старой часовенке — старенький гробик, — очень душевно пропела Катька. На гитаре она научилась играть недавно, и лучше выходило, когда никто не видел, зато у нее было роскошное сопрано. И это, как утверждал братец, уже много. Особенно теперь, когда у большинства «певцов» — ни слуха, ни голоса. — В гробу том — покойничек — серенький лобик.

Крестик сжимает с облупленной краской.

Щурит на свечку тоскливые глазки.

Не обрывая пения, Катька показала, как он это делает, и кто-то тихонько хихикнул.

Песенка оказалась в тему. Катьку слушали. Никто не кривился. Даже пальцы в аккордах путались не слишком. В общем, если писателя из нее не выйдет, без куска хлеба она не останется.