Он жил постоянно, лет уже двадцать, как переселился на юг, жил именно в этом доме и в этой комнате, но при первом посещении казалось, что человек приехал только что. Комната, довольно большая, с лепниной и амурчиками на потолке, выглядела пустоватой. Шкафа не было, пальто и костюм висели на гвоздиках, не было занавески на балконной двери, посуда стояла на столе, а под столом лежали папки. Сам же хозяин возлежал на кушетке, не на кровати, и лампа стояла на табуретке возле изголовья. Тумбочки он не завёл за двадцать лет. Вот и вся мебель. Чисто. Широкие доски пола, крашенные суриком. Два стула. Связки книг у стены.

Я не очень хорошо представляю, как сложилась молодость Бориса Борисовича. Он любил поговорить, но не о себе. Кажется, ему досталось крепко: была война, была эвакуация, и оккупация, и угон в германский плен, и студенчество в трудные послевоенные годы, сочетание экзаменов с ночными заработками на товарной станции. И где-то Борис Борисович надломился, устал на всю жизнь. И с охотой, задолго до пенсионного возраста, вышел на инвалидность и поселился в теплом южном городе, на мягкой кушетке. И ничего ему не хотелось: только лежать, неторопливо читать, неторопливо беседовать, размышлять, рассуждать.

По образованию он был филолог, германист, проще говоря — учитель немецкого языка. Но привлекала его не германистика, а Древний Восток: санскрит, тибетская культура, древнебирманская, древнекитайская, древнеиранская. ББ изучал древние языки, не вставая с кушетки, и, видимо, изучил неплохо. К нему все время шли письма из Москвы, Ленинграда, Берлина, Дели, письма с самыми экзотическими марками, с просьбой растолковать тот или иной текст, перевести ту или иную статью. Пенсия и переводы обеспечивали Борису Борисовичу скромный минимум; ему хватало на хлеб, помидоры и папиросы. Он даже мог платить хозяйке за мытьё полов, а сынишке её за ежедневное хождение в ларёк. И ничто не мешало ему сколько угодно лежать на кушетке, положив ладони под голову.