В общем, над самолетами и девушкой и расставил иные приоритеты. Мара не сопротивлялась. Скорее даже наоборот. И я естественно тут же списал все на личное обаяние.

   Атмосферу в кубрике можно охарактеризовать как мрачное молчание. Шкет нервничает, подергивает ударной ногой. Краб задумчиво пластает гильзу, под его нежной клешней металл приобретает форму ромашки. Фанг выражает общую мысль: одновременно прищуривает все свои зыркала. У нас это примерно соответствует жесту, когда ребром ладони проводят по шее. Бунт! Я вспоминаю все, что знаю про бунт:

   - Нужно захватить почту, телеграф, телефон!..

   Никто не смеется. Команда полна решимости. Мы вываливаемся в коридор и смешиваемся с галдящим экипажем. Двигаем всем стадом к капитанской каюте с еще неясными, но весьма грозными намерениями. По пути толпа подхватывает Осьминожку. Он не понимает в чем дело, но идет с нами.

   Выход на верхнюю палубу матросне закрыт. Путь преграждает офицер охраны, тоже террито, как и Фанг. Внушительно лапает излучатель и угрожающе таращится. Боже правый! Когда-то для меня все террито были на одно лицо. Как же я мог симпатяшку Фанга ставить в один ряд с этим уродцем? Секунду спустя я впервые вижу атакующего Шкета. Не лягающуюся табуретку, а претензию на макрийское кун-фу, или чего у них там. Скрипит металл. Это Шкет резко берет с места и, распластавшись в воздухе пропеллером, с разворота садит офицеру в сложный трехметровый организм. Незыблемый, казалось, террито складывается в три погибели, отползает в угол, где отсыпает приличную горку песка.