"А оно противоречит?"

Мое невежество восхищало Юренева, он пузыри пускал от восторга. Он опять и опять промерял глубины моих познаний. Вот почему мы помним прошлое, а не будущее? Вот почему время не течет вспять? Вот почему Вселенная вообще существует?

- Твое невежество бездонно, оно безгранично! - восхищался он.

И сейчас он рычал с некоей даже жалостью ко мне:

- Какмарг! Тагам! Это по-чукотски, Хвощинский. Тебе не объяснишь, не поймешь ведь. Тагам! Тагам! Ты и в родном языке путаешься - я это сам в какой-то рецензии читал.

- Зачем мне чукотский? - отвернулся я.

Юренев остановился как вкопанный - огромный, плечистый, окруженный густым облаком ароматов:

- То есть как - зачем?

И опомнился, моргнул торжествующе:

- Изучишь! Чукотский - не самый трудный язык. Ты изучишь. Ты теперь многое изучишь, раз уж вернулся к нам. Потом ты ведь все же и не полная бездарь.

Он даже всхрапнул от восторга. Он сдвинул в сторону лежащие на столе книги и бумаги, полупустой графин, пепельницу с одиноким окурком и, как фокусник, начал извлекать из оттянутых карманов пиджака какие-то подозрительные кульки, почти полную бутылку, плескалось в ней что-то коричневое, и, совсем уже торжествуя, выложил прямо на скатерть изжульканный соленый огурчик, весь в крошке укропа и табака.

- В буфете стащил! - с торжеством прорычал Юренев. - Буфетчица отвернулась, а я стащил. Я бы два стащил, да боялся - рука в банке застрянет. У Роджера Гомеса рука тонкая, его бы рука в банке не застряла, но Роджер впал в испуг. Будь у меня такая рука, как у Роджера Гомеса, я бы штук пять огурчиков вытащил, а Роджер впал в испуг. Тоже мне - колумбиец! Читал, наверное? Мафия у них там, наркотики. Знаем теперь, какая у колумбийцев мафия!