Девушка обмякла, еще ниже понурила голову, закрыла глаза и безвольно, точно росне, но ни разу не споткнувшись, подошла к кудеснику и остановилась в той точке в двух шагах от него, в которую был направлен его взгляд. Старец зачерпнул из чаши варева, понюхал, болезненно морщась, а когда отнес ложку от носа, лицо его помолодело, посветлело, в расширенных зрачках появился блеск и они невольно покосились на девушку. Раздраженно отшвырнув ложку, кудесник поднялся, сложил руки на животе, как раз под головой Дажьбога, словно поддерживал ее, сильнее нахмурил брови и заговори тихим, старческим, но еще твердым голосом: - Мы, русичи, - дажьбожьи внуки, а ты - его дочь, денница, полуденная звезда. Двенадцать лет ты исправно служила своему отцу, поддерживая по ночам огонь в его очаге, и Дажьбог был милостив к своим внукам. Служба твоя кончилась. Этой ночью - самой короткой в году - ты изменишь ему, став женой Месяца. - Кудесник потрогал чашу: горяча ли? - Через жизнь каждой женщины проходят двенадцать мужчин. Каждый забирает частичку ее души - кто больше, кто меньше. После них женщине уже нечего отдавать, души у нее нет. Нечего отдавать - нечем любить, нечем любить - незачем жить. - Он снова потрогал чашу и решил, что недостаточно остыла. - Дажьбог ревнив, не прощает дочерям измену с Месяцем. Разгневавшись, он перестанет помогать своим внукам: зной испепелит злакЛ и травы, высушит реки и озера - наступят глад и мор. В такой несчастный год умерли твои родители, братья и сестры. Чтобы не случилось беды с русичами, поутру ты предстанешь перед очами Дажьбога и искупишь грехи, свои и всего племени. Кудесник двумя руками поднял чашу. Пунцовое варево как бы трепетало, переливаясь оттенками красного цвета, отчего казалось живым - душой, только что вырванной из человеческой груди. - Любовный напиток. Он малое сделает большим, а важное - суетой, - сказал старец, передавая чашу.