– Ой, нет, – спохватился Ленечка. – Мы же не в кино. В моем случае момент смены дня не связан с конкретным временем. Сбой происходит не в полночь и не в шесть утра, а именно тогда, когда я засыпаю. Или просыпаюсь. Короче, во сне. Я пытался обмануть систему, вообще не ложась спать, и доживал таким образом до десятого и даже одиннадцатого сентября. Но в конце концов засыпал и снова оказывался в девятом.

– И ты хочешь, чтобы, когда ты сегодня заснешь, я просто была рядом? – недоверчиво уточнила Лариса, выделив слово «просто».

– Да! Так ты согласна?

Его глаза впивались взглядом в ее лицо, а на коже лба, ноздреватой и влажной после ужина и волнующего разговора, плясало отражение пламени стоящей на столе свечи.

Какой же он все-таки неприятный, подумала Лариса. Хотя сама по себе попытка, нужно сказать, недурна. И накормил, и удивил, и даже очень… По крайней мере услышала она совсем не то, что рассчитывала, соглашаясь на его предложение «где-нибудь перекусить».

– Ну-у-у… – протянула она, прежде чем дать окончательный ответ, и, вспомнив, как он точно также тянул бесконечное «и-и-и» в ожидании тарелочного звона, рассмеялась.

Почему-то считается, что физически здоровый человек не должен слышать трех вещей: собственного дыхания, сердцебиения и шагов. Леонид не слышал ничего из вышеприведенного списка, однако, не по причине физического здоровья (эпитет «здоровый» подходил к нему разве что в смысле «немаленький»), а потому лишь, что в данный момент никуда не шел, не дышал, а сердце в его груди тоскливо замерло, пропустив пару ударов, в ожидании ларушкиного ответа.

Ларушка… Только в мыслях он мог называть ее так. Лариса же, чего доброго, срифмовала бы такое обращение с «доярушкой». Хотя вообще-то она равнодушна к поэзии. Достаточно вспомнить, как небрежно она отвергла сборник его стихов… Пусть самодельный, пусть изданный всего в двух экземплярах (каждый из которых, между прочим, встал автору в половинку франклина), но ведь преподнесенный от всего сердца!