горничная. Уиберг вздохнул. Он был человек не слишком

чувствительный -- просто не мог себе этого позволить,-- но порой

его и самого угнетала его профессия,

Он опять пошел бродить по саду, нюхал розы и желтофиоли. В

Америке он желтофиолей никогда не видал; какой у них пряный,

экзотический аромат... так пахнет цветущий табак, а может быть

(вдруг подсказало воображение), травы, которыми пользовались для

бальзамирования в Древнем Египте.

Потом его позвала горничная. Опять провела через столовую и

дальше, по длинной и просторной, сворачивающей под прямым углом

галерее с камином из шлифованного камня и стеной, сплошь

уставленной книжными полками, к лестнице. На втором этаже

помещалась спальня хозяина дома. Уиберг шагнул к двери.

-- Осторожно, сэр! Голову! -- крикнула девушка, но опоздала, он

не успел нагнуться и ушиб макушку. В комнате раздался смешок.

-- Вам не первому досталось,--произнес мужской голос.--Если

несешь сюда кой-что за пазухой, лучше поостеречься, черт подери.

Ударился Уиберг не сильно и тотчас про это забыл.

Эдмунд Джерард Дарлинг в теплом клетчатом халате, опираясь на

гору подушек, полусидел в огромной постели -- на пуховой перине,

судя по тому, как глубоко утонуло в ней худое, слабое тело. Все

еще внушительная грива волос, хоть они и поредели надо лбом по

сравнению с последней фотографией, что красуется на

суперобложках, и все те же очки -- стекла без оправы, золотые

дужки. Лицо его, лицо старого патриция, несмотря на болезнь, чуть

пополнело, черты отяжелели, появилось в них что-то от доброго

дядюшки--странно видеть это выражение у человека, который почти

шестьдесят лет кряду в критических статьях немилосердно бичевал

своих собратьев за невежество, за незнание самых основ родной

литературы, не говоря уже о литературе мировой.

-- Для меня большая честь и удовольствие видеть вас, сэр,-