И хотя с той далекой поры минуло немало дождливых лет, воспоминания об этом хмуром дождливом дне всегда приходит ко мне, когда я, проснувшись ненастным утром, печально взираю на мутновато-желтые дорожки на дымчато-серых оконных стеклах; когда, выглянув в окно, вижу, как бойко пляшут в лужах гулкие пузыри, когда ощущаю над головой каменную тяжесть налитых угрюмым свинцом косматых туч. И с невольно подступающей тихой грустью я снова возвращаюсь в тот уже очень далекий от меня день, и мне кажется, что это было совсем недавно. Быть может, даже вчера...

2

В тот год последняя неделя июня выдалась необычайно знойной. Раскалённый шар солнце немилосердно сжигал Город, лениво проплывая по прозрачно-чистому небу, на котором, даже если очень захотеть, невозможно было отыскать ни единого облачного пятнышка. Воздух, горячий и густой, как неразбавленный кисель, обжигал дыхание. Асфальт плыл под ногами, и его тропический жар чувствовался сквозь резиновые подошвы босоножек. Душное марево зноя висело в стеклянной духоте пыльных улиц.

Спастись от невыносимой жары можно было только у воды. Многие горожане так и поступали. На песчаном пляже всегда дул прохладный, освежающий ветерок, который смягчал духоту почти тропической жары. По-южному загорелые пацаны плескались в Реке, которая медленно, с гордым достоинством, уже несколько миллионов лет несла свои хрустально-прозрачные воды к далёкому южному морю, разделяя Город на две почти равные части.

На поросших одуванчиками и желтыми метелками борщевика высоких склонах левого берега лежал Старый Город, деревянное царство узких и извилистых улочек и переулков, до которых ещё не успели добраться надменные пятиэтажки. Над Старым Городом возвышались, блестя на солнце, ободранные купола церквей и башни колоколен.

А правый, низинный берег, протыкал голубизну неба панельными этажами новых микрорайонов, шеренги которых навивали тоску. Лишь изредка в унылую одноцветность похожих друг на друга, как близнецы, новых домов вносили разнообразие обшарпанные стены позабытых посадских храмов.