В рабочие дни времени на это не хватало, и приходилось довольствоваться летним душем; люди, живущие в квартирах, не могли даже представить, какое это замечательное изобретение человечества – не душная ванная, «окованная» кафелем, а душ, в который свешиваются гроздья спелых вишен, и слышно пение птиц! Да и находился он прямо во дворе – до него не надо было тащиться полтора километра по пыльной улице, мимо Бима (только не белого с черным ухом, а рыжего с весело закрученным хвостом), прятавшегося от жары под низким деревянным крыльцом; мимо Катиной матери, которая весь день копалась в огороде, несмотря на то, что вечером будет стонать и жаловаться на головную боль…

Иногда Кате казалось, что мать – мазохистка, и специально делает все, чтоб сократить свой срок пребывания на земле. Иначе никак невозможно объяснить ее патологическую страсть к сельскому хозяйству, приносившему урожаи лишь укропа с петрушкой – остальное почему-то сохло, болело, гнило. Катя, вот, точно знала, что ей не дано «ковыряться» в земле, и не ковырялась. Хотя и то, чем она занималась, не приносило, ни морального, ни материального удовлетворения. Все-таки, наверное, ее призвание – медицина, только начинать надо было не с медицинского училища (совершенно ведь не обязательно, как говорил отец, «сначала ощутить вкус профессии»), а сразу кидаться на штурм академии. Неспроста ж два года работы в больнице вспоминалась, как самое радостное и веселое время. Нет, в ожоговом отделении поначалу было даже страшновато, зато в глазном – одно удовольствие… хотя тогда она жила полноценной жизнью – с мужем, в отдельной квартире. Может, и это еще накладывало отпечаток на окраску воспоминаний?..

Впрочем, жизнь не закончилась – это Катя решила для себя уже давно. Сейчас лишь временное затишье – «перегруппировка войск», как сказал бы бывший муж. Казалось, он даже дома не снимал портупею, но все равно (если, конечно, трезво взглянуть на вещи) он был хорошим. А все хорошее почему-то заканчивается.