Часть автоматики была еще в норме, и шипение клапана, через который стравливалось избыточное давление, давно стало привычным и, пожалуй, было единственным звуком на этой безмолвной планете.

Теперь он с большим трудом вспоминал, как его зовут, и знал, что старость ему не грозит. Какая разница умереть ли в скафандре или быть похороненным в окружении экипажа. Такая уж у него участь быть самым последним и самым стойким. И причину искать не имело смысла, поэтому он не думал об этом. Не думал не потому что не хотел, а потому что впал в то состояние, когда сил хватало только на простые движения. Единственное, что осталось в жизни — эта странная просоленная равнина, подернутая словно рябью редких низких облаков, которые порой опускались почти к самому песку, и тогда он не мог видеть странное и далекое пятно на горизонте, к которому он двигался уже много дней, но оно, как заколдованное, не приближалось и не удалялось, а висело, приседая, над равниной.

Со вчерашнего вечера скафандровый компьютер начал завирать. Порой на стекле шлема начинала мигать сразу вся индикация, а в наушниках поселялся комариный писк. Тогда он с трудом подносил к глазам левую руку с рядом кнопок и, наклоняя голову и упираясь лбом в мягкую подкладку шлема, наугад тыкал перчаткой, пока в наушниках не пропадал зуммер, а на экране не возникала привычная картинка информации: температуры внутри скафандра и снаружи, скорость ветра, состав газа, состояние регенерационных патронов, давление в системе и еще куча параметров жизнеобеспечения, изменись один из них, в его положении он все равно ничего не мог бы предпринять. Момент, когда на экране шлема вместо нуля влажности, появилась другая цифра, он пропустил.