Русалка смотрела на спокойное лицо моряка со странной тоской, возникшей в ее сердце или там, где должно было быть сердце. Она с холодной лаской погладила его щеки и закрыла ему глаза, положив на них ракушки. Связала водорослями волосы и затем, наигравшись со своей мертвой игрушкой, поплыла прочь, забыв о ней на час или на неделю, чтобы потом когда-нибудь вернуться и глянуть на нее.

Солнечные лучи не добирались до моряка, но предмет на его груди странно поблескивал, посылая сверкающие искры сквозь толщу воды. Иногда этот блеск казался горячим, как будто это было биение капризной силы, и тогда вода вокруг тела начинала шипеть, образуя пузырьки пара, которые тут же поднимались наверх. Однажды, когда русалка попыталась прикоснуться к предмету, ее пальцы прокололо сотнями игл и у нее онемела вся рука. С тех пор она больше не дотрагивалась до него, и с течением времени он потемнел и потускнел.

Лицо моряка объели существа слишком ничтожные, чтобы их мучить, море отмыло кости, и они белели среди цветных кораллов. В пустых глазницах расцвели анемоны, и мелкие рыбки целовали впадины на месте его щек. Раз в месяц или раз в год русалка возвращалась в грот, как скряга возвращается к своему сокровищу. Она долго-долго вглядывалась в останки моряка, думая о тайне его смерти. Никогда прежде она не приближалась к существу, которое было так похоже на нее. Русалка не помнила, были ли у нее родители, братья или сестры, и вообще не знала, существовали ли они, рожденные дыханием ветра и слезами моря. Она впервые почувствовала свое одиночество, и тогда были посеяны семена ее отдаленной гибели.

Земля совершала свое обращение вокруг солнца, менялись времена года, бесконечное утро мира превратилось в день. Проходили годы, события выстраивались в историю; века волшебства уступили место разуму и науке, знаниям и предрассудкам, религии и ереси. Люди пытались изобразить на картах континенты и моря…