Рыбак из прибрежной деревни, более отважный, чем его товарищи, забросил сеть в далеких водах и вытащил пучок водорослей. Он встал на колени у борта своего корабля и запустил руки в сеть. В водорослях он нащупал что-то тяжелое, странно живое, трепещущее в его пальцах. Набежавшая волна отодвинула зеленые растения, и показалась голова. Ужасная голова утопленника, с бескровными губами разинутого рта, с огромными глазами над скошенными скулами. Но голова была живой. Глаза сверкнули, и жуткий вопль раздался из мертвенно бледных губ. Вопль поднимался все выше и, усиливаясь, вибрировал, будто горло головы было живой флейтой. Рыбак знал об этом зове, рассказы о нем передавались из поколения в поколение. Он подтянул голову ближе к борту судна, приложил к ее шее свой нож и приказал замолчать таким тоном, который преодолевает все языковые барьеры. Рот головы плотно закрылся, и рыбак позвал сыновей, чтобы они помогли ему втащить добычу на борт.

Мальчики в изумлении смотрели, как вода сбегала с хвоста русалки, проливаясь сквозь ячейки сети. Один из мальчиков оцарапался о чешую, и ночью ему стало плохо. Он лежал в каюте, его лихорадило, но рыбак не выбросил русалку обратно в море. Он поливал ее водой, чтобы сохранить влажной кожу, и кормил рыбой из своего улова. Но при этом он всегда держал нож наготове.

Через два дня мальчик умер. Утром рыбак подошел к своей узнице. Сердце его кровоточило. Он приготовил остро наточенный нож и, схватив русалку за зеленые волосы, потянул назад ее голову. Странные глаза уставились на него: они были непроницаемы, как глаза животного, и рыбак не мог понять, что в них — ужас, ум или хитрость. И вдруг она заговорила. Ее никогда не работавшие голосовые связки издавали хрипло вибрирующие звуки, ее слова эхом отдавались в шуме ветра и плеске волн.