Карл Маркович вел себя пристойно в течение всего нашего суаре, и лишь под конец, разгоряченный то ли вином, то ли открывшимися финансовыми перспективами, малость сплоховал. Перегнувшись ко мне через стол, он поинтересовался доверительным шепотом:

— Ингве Драупнирович, признайтесь: вы — вампир?

Я настолько обалдел от такого вопроса, что в ответ сумел лишь криво ухмыльнуться и спросить:

— А я что, по-вашему, похож на вампира?

— Нет, — раздумчиво сказал банкир, опускаясь на стул. — Вы похожи на своего папашу.

Чувствительный Вано схватился за сердце и кинулся подливать всем шампанского. Я ничего не сказал тогда, но запомнил.

У свартальфар есть один древний и уважаемый обычай, собезьянненый, впрочем, и некоторыми человеческими племенами. Если дитя урождается хилым — то есть если при ударе новорожденным младенцем о наковальню наковальня не трескается пополам, а, напротив, ребенок начинает плакать и жаловаться праотцу-Имиру на мучителей — так вот, хилое это дитя принято скидывать со скалы в пропасть. Не с какой-то жалкой Тайгетской скалы, а с одного из ледяных уступов Свартальфхейма, обрывающихся прямиком в Хель. Неплохой метод контроля рождаемости, учитывая, что срок жизни свартальвов ничем не ограничен. Так вот, подобная участь должна была постигнуть и меня. Мало того, что наковальню я своей круглой головенкой не расколошматил, так еще и широко открывшиеся от боли детские мои глаза оказались серыми — серыми! Ни у кого в нашем роду нет серых глаз. Отец, конечно, тут же свалил вину на матушку — мол, малопочтенные предки ее путались с ванами.