Тряхнул головой раздраженно.

Думать про первый снег, что это оседающая муть - был явный перебор.

Он закрыл глаза, подождал немного, открыл. Всюду мельтешили белые лохмотья. Вот так вот - мягко, мягко, спокойно.

В спину ткнулся Семенов.

- Ты чего, Гош?

- Красиво как, а? Первый снег… Такие дела. А знаешь что такое снег? Я вот сейчас понял… Это вода умершая, прах ее. Она там умерла и сейчас падает. А здесь опять воскреснет.

- Ну тебя, Гош, с твоими историями страшными, вот не можешь… А эту твою я слышал, я вспомнил, в лагере слышал, в пятом классе.

- Не мог ты ее слышать в лагере в пятом классе, я ее только что сочинил, по дороге.

- Ну, значит ты ее тоже…

Семен, я же просил тебя. Просто молча идем. Не слушая продолжающего что-то бубнить Семенова, Егор двинулся вперед, протаптывая тропинку в липнущем к ботинкам и штанам снегу. Левый ботинок явно был уже мокрый. Это из-за Семена. Пока тот батарейки свои искал, пока в продуктовом копался, хотя знает же что там нет уже давно ничего, пока шапку эту свою дурацкую доставал, пока… Чувствуя, что Семенов опять, как в песне, лайт его фаер, Егор остановился и повернулся к топающему за ним однокласснику. Тот безмятежно улыбнулся своей румяной курносой физиономией, на голове пылала ярко-красная вязаная шапка, снятая недавно с манекена, оставшегося после процедуры только лишь в бессовестноголубых семейных трусах. Манекен этот, фиксировавший молодого человека истинно арийского вида в минуту его глубокой задумчивости, можно даже сказать созерцательности, Семенов раздевал давно и неспешно.