А пока приходилось идти домой так. В конце длинного деревянного забора сначала зеленого, потом синего, потом, почему-то, железного и коричневого, потом снова деревянного и некрашеного, но зато высокого- высокого, была калитка. Тоже деревянная и некрашеная. Нужно было подпрыгнуть, хорошенько вцепиться в неподатливую железную ручку обеими ладошками, повиснуть на ней и тогда калитка открывалась, и можно было пройти во двор, в котором стоял дом, где жили Женечка, мама и ПАПКА.

Сейчас дома был только папка. Это конечно не очень хорошо. Потому что страшно. И не то чтобы страшно, а просто неизвестно какой он будет сейчас.

Папка мог быть веселым и добрым. И тогда он громко разговаривал, доставал из кармана конфеты и угощал ее, и даже читал Женечке книжки про лису и зайца, или про колобка, или про то, как много разных зверей пытались залезть в один маленький домик, который назывался «теремок».

Папка мог быть хмурым и очень серьезным. И тогда он отмахивался от Женечки и говорил: «Иди погуляй. Не мешай. Я занят». И продолжал листать страницы, на которых картинок не было совсем, зато было очень много черных мелких, как семечки буковок. Поправлял накинутую на плечи синюю рубашку с погонами, курил, наполняя небольшую комнату едким дымом, от которого щипало глаза и хотелось кашлять, и тихо бурчал про себя что-то.

Но хуже всего, когда папка бывал «навеселе». Почему такое его состояние называлось радостным словом «навеселе», Женечка не понимала. Ничего веселого на самом-то деле в этом не было. Было страшно. Потому, что от папки исходил резкий, кислый, выворачивающий душу, запах, который смешивался с запахом табака и образовывал совсем уже тошнотворный коктейль, и приходилось прилагать нешуточные усилия, чтобы проглотить набегающую в рот слюну и не дать спазму сдавить горло. Такая реакция могла разозлить папку. В его глазах, потерявших глубину и живой блеск, и без того уже плескалось безумие.