— То есть?

— Понимаешь, в нем было нечто таинственное, — сказала Маджори. — В свое время· он использовался как некое акустическое устройство. То есть издавал какие-то музыкальные звуки. Я никогда ничего подобного не слышала, но Макс говорил, что слышал. Это обычно бывало ночью. Он рассказывал, как однажды поднялся ночью к себе в кабинет, часа в два или в три, и сосуд издавал музыкальные звуки.

Я нахмурился:

— Музыка? Какая музыка? Маджори пожала плечами:

— Какая-то неопределенная мелодия. Но амфора действительно играла, Макс проверял это несколько раз, по ночам.

— Я думаю, ему почудилось. Сама понимаешь — дуновение ветра над горлышком амфоры или что-то еще в этом роде.

— Нет, — резко покачала головой Маджори. — Макс тоже сначала думал так и отнес амфору на чердак, но сосуд продолжал петь по ночам. К тому же горлышко было залеплено пробкой, если ты помнишь, так что дело не в ветре.

Я задумался на минуту, выпуская дым изо рта.

— А может, внутри было что-нибудь такое, что разлагалось с выделением газа, и он просто шипел, выходя через поры в пробке?.

— Но почему по ночам? — спросила Маджори. — Почему в другое время было тихо?

— Потому что в ночное время температура снижается, ответил я. — Давление в амфоре соответственно возрастало, и газы прорвались наружу.

Маджори пожала плечами:

— Я не знаю, Гарри. Все, что могу сказать, так это то, что у, Макса появились большие причуды. Он стал нервным, беспокойным, часто жаловался на головные боли и на колики в животе. Он много времени проводил в кабинете, говорил, что пишет воспоминания, но я никогда не видела того, что он написал, он никогда ничего не показывал. Я его часто спрашивала об этом, но он всегда говорил, что ему многое надо исследовать и переосмыслить, прежде чем положить все это на бумагу. Я быта очень обеспокоена. Пыталась, повести его к врачу, но он всегда отнекивался; говорил, что это пустяки, пройдет.