Сложнее было со следящей аппаратурой. Опасность представляли ультразвуковые датчики, реагирующие на инфракрасное излучение. Один тихонько запищал, подобно летучей мыши, но человек посмотрел в его сторону, и тот замолчал.

— Как ты это делаешь? — прошептал крадущийся, обращаясь неизвестно к кому.

— Nichts zu sagen. Я могу контролировать электронику, — ответил голос, идущий неизвестно откуда: низкий, тяжёлый, грубый, с неприятным акцентом.

— Ты уверен, что мальчишка выйдет? — снова зашептал Гей.

— Natürlich. Он тебе так доверяет. Даже признался в своём извращении. Скажешь ему, что дверь открыта и его ждут.

— Он может не поверить, — сказал мужчина в белом.

— Поверит. Он видел, как этот монгольский выродок на него смотрит. Dem geht der Arsch mit Grundeis, во всех смыслах, — голос хмыкнул. — Они так и ищут, как бы заняться непотребством.

— Ну, допустим, он войдёт и они займутся этими делами. Ты уверен, что совокупная масса превзойдёт критическую?

— Не пори горячку, Hosenscheisser, — раздражённо бросил голос. — Если ничего не получится, ты сдашь обоих охране.

— И они сдадут меня, — человек осторожно одолел ещё несколько метров. — То есть нас, — быстро поправился он, почему-то согнувшись, как будто его ударили в живот.

— Нalt die Fress! Не забывай, кто тут главный, — удовлетворённо произнёс низкий голос, чуть громче, чем раньше.

Ближайшая дверь приотворилась. Показалась узкая полоска света.

— Гей? Ты? — послышался третий голос, юный и взволнованный.

— Да, — шепнул Джи, ужом ныряя в щель.

Камера была крошечной: узкая койка, капельница, унитаз из тяжёлого серого металла, нависающий над ним душ. На койке сидел юный мулат, гибкий, как тростник. Присмотревшись, на его прекрасном юном теле можно было разглядеть багровые ленты швов и синюшные полосы шрамов от полостных операций. Огромные карие глаза полнились болью и надеждой.