— Что ж, для разнообразия неплохо, — заметил Филмор.

Они смотрели на проносящиеся мимо городские огни.

Он постучал в дверь, чувствуя себя неуютно в новом коричневом костюме-тройке.

— Входи, открыто, — послышался женский голос. Что-то зашуршало; голос зазвучал приглушенно. — Я сейчас.

Джетбой потянул на себя тяжелую дубовую дверь и, минуя перегородку из стеклоблоков, вошел в комнату.

Полуодетая девушка — на ней была сорочка, пояс с подвязками и шелковые чулки — натягивала на себя платье.

Молодой человек опешил и отвернулся, залившись краской.

— Ой! — пискнула девушка (оказавшаяся очень хорошенькой), быстро справившись с платьем. — Ой. Я... кто это?

— Это я, Белинда. Роберт.

— Роберт?

— Бобби, Бобби Томлин.

Какое-то время она смотрела на него, прикрыв грудь руками, хотя уже была полностью одета.

— Ох, Бобби!

Белинда бросилась к нему, обняла и крепко поцеловала прямо в губы. Он мечтал об этом шесть лет.

— Бобби! До чего же я рада тебя видеть! Я... я ждала одного... одну подругу. Как ты меня отыскал?

— С трудом.

Она отступила от него на шаг.

— Дай-ка на тебя взглянуть.

В последний раз они виделись еще в приюте — тогда у четырнадцатилетней Белинды была репутация настоящей оторвы. Худая как щепка, с волосами мышиного цвета, она с одиннадцати лет то и дело задавала ему изрядную трепку.

Потом Томлин сбежал — работал на аэродроме, вместе с британцами воевал против гитлеровцев. Всю войну — после того как Америка вступила в нее — он писал Белинде при каждой возможности. Из приюта ее поместили в приемную семью. В сорок четвертом одно из его писем вернулось с пометкой: «Адресат выехал в неизвестном направлении». А весь последний год он был оторван от мира.

— А ты изменилась, — сказал он.

— И ты тоже.

— Угу.

— Я всю войну следила за тобой по газетам. Даже писала тебе, но, думаю, мои письма никогда за тобой не поспевали. Потом говорили, что ты пропал без вести над океаном...