Я прошел по размытой тропке дальше вдоль гребня. Южнее к морю спускались лесистые отроги - один, другой, третий, и так до самого Пендлтона. Возле вершины тропка сворачивала к югу, в расселину, такую узкую, что летом ручей на ее дне пересыхал. Под эвкалиптами подлесок не растет, и на крутом склоне расселины старик разбил ульи, десятка два белых деревянных колод. Здесь же обнаружился и он сам - в шляпе и накидке от пчел похожий на ребенка во взрослой одежде. Однако расхаживал он там довольно бойко - я хочу сказать, для своих ста с лишком лет. Так и снует между ульями - из одного вынет рамку, тронет перчаткой, другой пнет, третьему погрозит пальцем - и, бьюсь об заклад, хотя лица за шляпой не видел, говорит без умолку. Том говорит со всеми: с людьми, сам с собой, с деревьями, с собаками, с небом, с рыбой на тарелке, с камнем, о который споткнулся... и, разумеется, с пчелами. Он задвинул рамку на место и огляделся во внезапной тревоге. Заметил меня и помахал рукой. Я подошел, и Том снова занялся ульями, а я смотрел, как он шагает - коленные чашечки ходят ходуном. И руки в длинных рукавах мотаются, чисто плети - надо думать, для равновесия.

- Не подходи к ульям, зажалят.

- Тебя ведь не жалят.

Он снял шляпу и отогнал пчелу к улью:

- Меня и жалить-то теперь некуда. Да они и не будут: знают, лапушки, кто за ними ходит.

Мы отошли от ульев. Седые стариковские волосы развевались на ветру, и мне казалось, что они сливаются с облаками. Борода заправлена под рубаху. Туман поднимался, образуя потоки облаков. Том потер покрытую веснушками лысину:

- Пойдем, Генри. От холода пчелки совсем рехнулись. Ты бы слышал, что за чушь болтают. Как окуренные. Чайку выпьешь?