Природа скроила Джека не очень-то ладно, зато сшила накрепко, и грубой физической силы ему было не занимать… От Лэнгсона пахло. Он вымылся, прежде чем идти сюда, сероватые блондинистые волосы не успели высохнуть после душа, и подворотничок на отброшенной куртке блистал снежно, но от кожи пахло солдатом. Это держится долго. Можно отмываться часами, можно одеть штатское и сбрызнуться парфюмом, и всё равно даже за неделю жизни в собственном доме рядом с чистоплотной женщиной запах не выветрится.

Джек расслабился. У Айфиджении были лёгкие руки, дёргающую боль сменял медицинский колкий холодок, а от самой медички шло тепло. Лакки чувствовал себя ручным волком, которому чешут брюхо, а он валяется лапами кверху и разве что не поскуливает от кайфа. Это было здорово — и кайф, и волчье самосознание тоже.

— А я слышала, — между делом проговорила Айфиджениа, колдуя над ним, — что в таких случаях клыки выдирают и на шее носят…

— Это от слабости, — совершенно другим голосом ответил Джек. Отрешённые глаза ясно поблёскивали. — Они так боятся ррит, что прячутся от этого страха в презрение. Вроде как это не они на нас охотятся, это мы на них охотимся. А я не боюсь. Я — равный.

Медичка ловко и бесцеремонно расстегнула на нём штаны и стянула ниже. Шрамы доходили до паха, и там-то выглядели хуже всего.

— Ёпть, женщина, предупреждать надо! — неожиданно сконфузился Лэнгсон.

— А ты неужто стеснительный?

— Я подтаял, — обиделся Джек. — И у меня интеллектуальная фаза.

— Я заметила, — сообщила Айфиджениа, — мне нравится.

Лэнгсон вздохнул.

— Всем нравится яйцеголовый, никто не ценит Лакки… — пробормотал он, застёгиваясь и поднимаясь с койки. Сморщился, когда целлофан отлипал со спины. — А ведь если б не Лакки, всем яйцеголовым давно настал бы пинцет…

— Ты только личностью не расщепляйся. Этого не хватало.

— Не буду. Раз не велишь.

Женщина улыбнулась, принимая шутку.