В конце концов, не так и далеко! И он пополз. Уже под вечер, когда силы были на пределе, ему вдруг померещились людские голоса. Подушкин напряг слух. Нет, ерунда! Просто ветер поднялся и прошел меж ветвей. Просто ветер... Хотя... В общей какофонии предвечернего леса ему вновь почудились чьи-то голоса. Люди... Совсем рядом... Вот удача! С надеждой пробудились силы. Еще несколько отчаянных бросков, и перед ним открылась лужайка, покрытая цветами, - точно дно волшебного солнечного колодца. Посреди поляны дымился костер, а у костра вели беседу трое, в удивительных меховых костюмах, с большими ранцами за спиной, в ботинках с немыслимо длинными носами. Лица незнакомцев были смуглы, почти черны, а волосы, как у холеных жеребцов, мягкими белыми гривами живописно развевались при каждом дуновенье ветерка. Странные субъекты. В этакой глуши... Тем временем незнакомцы тревожно завертели головами, будто учуяв непрошеного гостя, потом один из них встал и сделал неуверенный шаг в сторону Вадима. При этом он как-то по-особенному ставил ноги, словно нащупывал носком ботинка почву перед собой. И глаза его, устремленные в одну точку, мимо Подушкина, смотрели безучастно, неподвижно, как у слепца. Но даже удивиться всему этому у Вадима уже не оставалось сил, как, впрочем, и заметить сразу, что переговариваются незнакомцы на совершенно непонятном языке. Подушкин просто лежал, едва выглядывая из кустов, и ждал - вот все, на что он был сейчас способен. Незнакомец вдруг остановился. Взгляд его по-прежнему был устремлен в пустоту. Двое у костра, прервав разговор, о чем-то его спросили. Незнакомец ответил громко и ясно, без малейших интонаций. Он немного потоптался на месте и снова застыл, словно и не представлял, что же делать дальше. Мать честная, осенило неожиданно Вадима, да ведь он меня и впрямь не видит! Это определяло многое. Прежде всего, это было страшно - само по себе. А во-вторых... Если встал незрячий, мелькнула отчаянная мысль, выходит, и те двое - такие же! Трое слепцов...