Краем уха Подушкин улавливал чужие, щебечущие голоса, ведущие беспрестанно неясные переговоры, но эти голоса его более не удивляли, как уже не поражали, впрочем, и странные меховые одеяния незнакомцев, в которых любой нормальный человек давно бы спекся в эту жару, и непонятная на вкус еда, которой его накормили, едва добрались до костра, и та нежная почтительность - с чего бы вдруг, однако? - с какою новые товарищи обращались к нему. Он лежал теперь, не шевелясь, на мягкой упругой подстилке - ее податливость приятно отзывалась во всем теле. Ссадины и кровоточащие раны незнакомцы точас же присыпали каким-то порошком... Потом дали выпить бесцветной микстуры. Или не микстуры? Все равно. Поляна перед глазами Подушкина внезапно закружилась, поплыла, теряя очертания и краски, и тогда он быстро погрузился в сон.

Утро пришло ясное, под неумолчное пение птиц. Минувший день казался страшным, но всего лишь мимолетным наваждением. Подушкин вновь ощущал в себе бодрость и прилив сил. Он попытался было сесть - и не сумел. Тело его точно окоченело... Он с трудом повернул голову и сразу увидал потухший костер и трех незнакомцев, что терпеливо ждали, сидя в стороне... Они молчали, и взгляды их, как прежде, не выражали ровным счетом ничего. Вадим вновь попробовал пошевелиться и непроизвольно застонал от жгучей боли. - Мы не можем помочь тебе, человек, - внятно и куда выразительнее, чем вчера, произнес один из незнакомцев. - Здесь и сейчас - никак, - развел руками другой. - Потому что мы тебя не видим, - добавил третий. - Да, вообще не видим, бедный человек. Отчаянное предчувствие готовой разрешиться тайны овладело вдруг Вадимом. Они здесь чужие... Видит бог, по-настоящему чужие! Во рту у него все разом пересохло, и как-то скверно потянуло холодом - под ребрами, внизу... Знакомое с детства чувство, когда с минуты на минуту ждешь... Чего? Конца, кошмара? Все не то! - Вы откуда? - спросил он, нервно облизнув губы.